Эволюция понятия «женственность» в парфюмерии — это тема для отдельной беседы. В разное время женщина была невинным цветком без единой мысли и заботы, сладкой халвой, звездой гарема, на которую делал стойку даже самец кабарги, властной госпожой, космической пришелицей с зелеными волосами, барби в розовом бикини.
Cabochard — духи того периода парфюмерной истории, когда женственность считалась почти синонимом таинственности, загадочности. Запах женщины ничего не говорил о своей носительнице открытым тестом, не давал легко читаемых знаков, был маской.
У Cabochard зеркальная поверхность. Амальгама потускнела от солнца, местами выщерблена. Это тактичное зеркало, не хуже фотошопа скрывающее следы усталости, бурной ночи и прочих грехов тяжких. Отраженная в этом зеркале может себе позволить не быть, непременно, молодой и красивой. Даже если у нее все еще есть выбор.
Она аккуратно укладывает волосы, черно-черно подводит глаза, спокойно и деловито без псевдоэротичных ужимок натягивает чулки (тогда все ходили в чулках, колготок не существовало) и исчезает из поля зрения зеркала в хмурое утро североевропейского города. Или это уже вечер? Не разглядишь. 
Многослойность Cabochard уникальна. Он может казаться резким и энергичным, зеленым и пряным парфюмом амазонки, коим стал его последователь Parure Guerlain, может поспорить силой властного характера с предшественником — густо-кожаным, полынным, жарко-цветочным Bandit Piguet. Или вдруг прикинется интимным, нежным и пудровым, гораздо более будуарным, чем нарочито анималистические амбровые и мускусные ароматы. Причем, всякий раз образ он выбирает по собственному усмотрению.
В духах его легче застать врасплох, в туалетке вертляв и, несколько, вздорен, хотя, чертовски обаятелен.
Сломайте стереотип, попробуйте Cabochard жарким июльским днем.
Serge Lutens Un Bois Sepia
Камфорное дерево не растет в гуще других деревьев, словно бы сторонится их в надменной отчужденности. При этой мысли становится жутко, в душе родится чувство неприязни. Но ведь говорят о камфорном дереве и другое. Тысячами ветвей разбегается его густая крона, словно беспокойные мысли влюбленного. Любопытно узнать, кто первый подсчитал число ветвей и придумал это сравнение.
Первый вдох сделать непросто как в горах, в разреженном воздухе. Но воздух этот чист и сочен как древесный сок, жесток как волокна, защищающие рыхлую сердцевину, горек как тонкая зеленоватая кора молодых веток.
Кипарис-хиноки тоже чуждается людских селений. Он так хорош, что из него строят дворцы, «где крыты кипарисом кровли крыш у трех иль четырех прекрасных павильонов». А в начале лета он словно перенимает у дождя его голос. В этом есть особая прелесть.
Древесного сока так много, что кажется, будто вся жизнь дерева вытекает сквозь пальцы. Жесткость отходит на время, уступая место прозрачной печали.
Туя-каэдэ невелика ростом. Концы листьев, когда они только-только распускаются, чуть отливают красным. И вот что удивительно! Листья у нее всегда повернуты в одну и ту же сторону, а цветы похожи на сухие скорлупки цикад.
Сок и смола сочатся свквозь толстую бурую кору и капают в опавшую пожелтевшую хвою, на отполированные дождем и ветром оголенные мощные корни, скатываются шариками в пыли. Через сотни тысяч лет эти шарики могут стать янтарем.
Асунаро — это кипарис. Не видно его и не слышно о нем в нашем грешном мире, и только паломники, посетившие «Священную вершину», приносят с собой его ветви. Неприятно к ним прикоснуться, такие они шершавые. Зачем так назвали это дерево — асунаро — «завтра будешь кипарисом»? Не пустое ли это обещание? Хотела бы спросить у кого-нибудь. Мне самой смешно мое ненасытное любопытство.
Камфарные ноты щиплют нос, древесная труха скрипит на зубах. Запах уплотняется и багровеет как солнечный диск на закате. Отдельные ноты утрачивают свой уникальный характер, голос, ритм. В этом нет больше необходимости. Они поглощены.
Дерево, которое зовут белым дубом, прячется всех дальше от людей, в самой глубине гор. Видишь разве только его листья в те дни, когда окрашивают церемониальные одежды для сановников второго и третьего ранга. И потому не скажешь о белом дубе, что он поражает своей красотой или великолепием. Но, говорят, он может обмануть глаз, такой белый-белый, словно и в летнее время утопает в снегу. И чувствуешь глубокое волнение, когда его ветка вдруг напомнит тебе старинное предание о том, как Сусаноо-но микото прибыл в страну Идзумо, или придет н апамять стихотворение Хитомаро.
Цвет, свет, влага, вкус перенасыщенны, где-то совсем рядом с пределом чувствительности. Но после всякой кульминации наступает успокоение. Дыхание выравнивается, остаются горечь и смолистое тепло. Начало и конец палки. Крути ее как хочешь.
Угасая, запах снова возвращается к тому, с чего начал — к жесткости. Но жесткость эта иного происхождения. Это уже не молодое упругое дерево, а старая сухая пластинка палисандра, способного кружиться в воздухе как лист бумаги, испещренной иероглифами.
Веерная пальма не слишком хороша на вид, но она в китайском вкусе, и ее, пожалуй, не увидишь возле домов простолюдинов.
Сэй-Сенагон
Diorissimo Dior
Не каждым духам дано заслужить статус легенды, произведения искусства. Есть просто приятные запахи, чья задача дополнить образ, стать завершающим штрихом. И есть уникальные, запоминающиеся и мелодичные композиции, способные вызывать настоящие, глубокие чувства.
Они, буквально, взрывают эмоции, доставляют интеллектуальное удовольствие от процесса познания. Как правило, эти духи не копии природных запахов, а творческая переработка темы.
Они технически безупречно выполнены, имеют свое «лицо», гармоничны.
Они «живут», взаимодействуют с носителем.
И последнее — настоящие легенды любимы, желанны и востребованы долгие годы, многими поколениями.
Исследователи, любители и ценители ландышевой темы в парфюмерии эти два ландышевых солифлора — Diorissimo и Muguet Guerlain всегда ставят рядом и неизбежно подвергают сравнению. Изредка упоминается третий — Muguet Du Bonheur Caron. Но только упоминается, конкуренции не составляет.
Два великих парфюмера двух великих домов (каждый по-своему) сказали на данную тему все.
Казалось бы, где тут развернуться? Простой, свежий весенний цветок. Но, повторюсь, настоящий художник не стремится слепо копировать природу. Он воплощает свое видение, и видение его шире, чем у любого из нас, иначе все были бы гениями.
Muguet Guerlain — гениальный утренний ландыш. На рассвете, под первыми лучами солнца ароматы белых цветов окрашиваются в розовый цвет, истончаются, растворяются в прохладной росе, дышат. Отдохнувшая за ночь зелень готовит хлорофилл к фотосинтезу. Земля упирается, чтобы не отдавать накопленную влагу жадному солнцу. Разбуженный лес замер. Впереди длинный день. Muguet не сразу идет на контакт, как едва проснувшийся ребенок не сразу пойдет на ручки к чужой тете. Еще разревется, хоть уши затыкай.
Diorissimo — гениальный вечерний ландыш. Именно ночью все белые цветы звучат в полную силу, призывно, не таясь. Ночью проявляется истинная дурманящая, ядовитая сущность этого невинного с виду растеньица. Белизна, чистота и свежесть в Diorissimo — только иллюзия. Оборотная сторона свежести — растительная и животная теплая телесность.
Переходы весьма искусно замаскированы лепестками роз, вы их не сразу заметите. Как не заметите в темноте стремительно набежавших туч, и майская ночная гроза, бьющая тяжелыми каплями по темечку, станет для вас неожиданностью. По лицу, мешая открыть глаза, за шиворот алой шелковой рубахи, по запылившейся за день листве хлынет теплый дождь. Вибрации грозового воздуха натянут нервы и обострят восприятие. Кожей босых ступней вы ощутите, что почва живая, она засасывает, оплетает корнями, вместе с ядовитыми ландышами и грозой участвует в заговоре. Поймают, околдуют и навсегда отнимут память у пленника леса.
Мне очень нравятся рекламные рисунки Рене Грюо для Диора. Все кроме Диориссимо. Слишком кокетливы. Лживы. Как сами ландыши.
Belle Epoque Guerlain
Короткий но яркий расцвет искусства и культуры в период 1890 — 1914 гг. принято называть «Belle epoque». Это время бунта, веселья, эпатажа в живописи, музыке, театре, период смелых технологических и дизайнерских решений в архитектуре, декоративно-прикладном искусстве.
В эти же годы происходит становление двух связанных отраслей производства предметов роскоши — парфюмерной и стекольной. Имена Guerlain, Houbigant, Coty, L.T.Piver, Caron, Baccarat, Lalique у всех на слуху. В самом начале эпохи в 1892 году вышли духи Guerlain под названием Belle Epoque.
Чем они пахли? Думаю, в наше время это мало кому известно. Выпускались они недолго, и столь гордое название быстро затерялось в списке других парфюмов дома, коих через 100 лет плодотворной работы нескольких поколений парфюмеров, было уже около 700.
90-е годы 20-го века вряд ли можно назвать особо прекрасными и значимыми для искусства. За исключением одного важного лично для меня момента — в середине 90-х Жан Поль Герлен оглянулся назад, в прошлое, нашел и адаптировал ряд старых формул, воссоздал несколько популярных в прошлом композиций. До Герлена было только переиздание коллекции Пату в 1984-м, изрядно опередившее время, так как великолепные результаты этой работы тогдашняя публика оценить по достоинству не смогла. Следом подтянулись другие дома, сейчас переиздание классики — это чуть ли не массовое явление.
Vega, Djedi, Parfum de Champs Elysees, Muguet, Quand Vient L`Ete вышли в великолепных флаконах, задорого и ограниченным тиражом, но они взорвали болото озоновой свежести. Однако, самое большое зверство было совершено 3 мая 1999 года в Лондонском универмаге Harrods, выпросившем у Герлена к своему 150-летнему юбилею ограниченный тираж Belle Epoque. Духов было выпущено всего 300 флаконов и что-то около 2500(?) флаконов едп. Для продажи только в Harrods, вот где ужас.
Belle Epoque 1999 года — это редкий для марки туберозный солифлор. Но это не обычная тубероза. В Belle Epoque она используется не для провокации или подавления всего и вся. В ней нет липкого кокосового печенья, холодного металла, визгливой розовой пластмассы, гнилой зелени, потного душного жара, зубного эликсира, сливочного чупа-чупса. Нет всего того, что в той или иной мере присутствует в современных туберозных композициях. Тубероза в Belle Epoque не желает надевать ярлык сексуальности или ядовитости, она даже не сразу напоминает цветок. Поначалу это прозрачная зелень и нежное фруктовое (апельсины и абрикосы) желе. Аромат все время звучания балансирует в мире бликов. Уловить, ухватить и зафиксировать собственно цветок практически невозможно. Не успеваешь оглянуться, как вступают загустители — бобы тонка и фирменная герленовская сухая несладкая ваниль. Фоном идут благородные сандал и мускус той же породы, что в Самсаре. Сравнивать Belle Epoque с еще одним туберозным герленовским солифлором Маорой — смешно, слишком разные весовые категории. Mahora — дитя великой науки химии, Belle Epoque — сборник идей и самоцитат автора, яркий, причудливый и хрупкий фрагмент мозаичного панно из той прекрасной эпохи. Экзотический и не жизнеспособный фрагмент.