Первый вдох сделать непросто как в горах, в разреженном воздухе. Но воздух этот чист и сочен как древесный сок, жесток как волокна, защищающие рыхлую сердцевину, горек как тонкая зеленоватая кора молодых веток.
Кипарис-хиноки тоже чуждается людских селений. Он так хорош, что из него строят дворцы, «где крыты кипарисом кровли крыш у трех иль четырех прекрасных павильонов». А в начале лета он словно перенимает у дождя его голос. В этом есть особая прелесть.
Древесного сока так много, что кажется, будто вся жизнь дерева вытекает сквозь пальцы. Жесткость отходит на время, уступая место прозрачной печали.
Туя-каэдэ невелика ростом. Концы листьев, когда они только-только распускаются, чуть отливают красным. И вот что удивительно! Листья у нее всегда повернуты в одну и ту же сторону, а цветы похожи на сухие скорлупки цикад.
Сок и смола сочатся свквозь толстую бурую кору и капают в опавшую пожелтевшую хвою, на отполированные дождем и ветром оголенные мощные корни, скатываются шариками в пыли. Через сотни тысяч лет эти шарики могут стать янтарем.
Асунаро — это кипарис. Не видно его и не слышно о нем в нашем грешном мире, и только паломники, посетившие «Священную вершину», приносят с собой его ветви. Неприятно к ним прикоснуться, такие они шершавые. Зачем так назвали это дерево — асунаро — «завтра будешь кипарисом»? Не пустое ли это обещание? Хотела бы спросить у кого-нибудь. Мне самой смешно мое ненасытное любопытство.
Камфарные ноты щиплют нос, древесная труха скрипит на зубах. Запах уплотняется и багровеет как солнечный диск на закате. Отдельные ноты утрачивают свой уникальный характер, голос, ритм. В этом нет больше необходимости. Они поглощены.
Дерево, которое зовут белым дубом, прячется всех дальше от людей, в самой глубине гор. Видишь разве только его листья в те дни, когда окрашивают церемониальные одежды для сановников второго и третьего ранга. И потому не скажешь о белом дубе, что он поражает своей красотой или великолепием. Но, говорят, он может обмануть глаз, такой белый-белый, словно и в летнее время утопает в снегу. И чувствуешь глубокое волнение, когда его ветка вдруг напомнит тебе старинное предание о том, как Сусаноо-но микото прибыл в страну Идзумо, или придет н апамять стихотворение Хитомаро.
Цвет, свет, влага, вкус перенасыщенны, где-то совсем рядом с пределом чувствительности. Но после всякой кульминации наступает успокоение. Дыхание выравнивается, остаются горечь и смолистое тепло. Начало и конец палки. Крути ее как хочешь.
Угасая, запах снова возвращается к тому, с чего начал — к жесткости. Но жесткость эта иного происхождения. Это уже не молодое упругое дерево, а старая сухая пластинка палисандра, способного кружиться в воздухе как лист бумаги, испещренной иероглифами.
Не каждым духам дано заслужить статус легенды, произведения искусства. Есть просто приятные запахи, чья задача дополнить образ, стать завершающим штрихом. И есть уникальные, запоминающиеся и мелодичные композиции, способные вызывать настоящие, глубокие чувства.
Diorissimo — гениальный вечерний ландыш. Именно ночью все белые цветы звучат в полную силу, призывно, не таясь. Ночью проявляется истинная дурманящая, ядовитая сущность этого невинного с виду растеньица. Белизна, чистота и свежесть в Diorissimo — только иллюзия. Оборотная сторона свежести — растительная и животная теплая телесность.
Vega, Djedi, Parfum de Champs Elysees, 
![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Однако, письмо запоздало. Пока без особой надежды ждала ответа, время торгов подошло, пришлось купить Cuir вслепую.
Что это было? Материализация мысли? Совпадение? Или мое письмо оказалось одной из капель долбивших и раздолбивших камень? Новую Cuir я ждала с особенным трепетом, так как чувствовала (смешно, да?) некоторую причастность к ее второму рождению. Опробованные перед тем перевыпущенные Сикким, 1000 и 1 роза, Клима не внушали оптимизма. Перебранные композиции были мыльноваты, водянисты, лишь отдельными деталями напоминали оригиналы. Тем не менее, Кожа вышла удачной. Правда, это уже не война. Яркость красок, сочность и некоторая лихорадочность, скорее, наводит на мысль об играющей в анархистов богеме, не нюхавшей пороха. Дрожащая и хрустящая стираксовая кожа звучит на мне с первых секунд и до конца. На ее фоне чередой проходят светлый колкий бергамот, нежные фиалка и гвоздика, сахарный холодный жасмин, брызжущие соком апельсины, жарко дышащий иланг, грязноватый «памперсный» мускус как в Лютеновском Кублай Хане. Особое мерси перебиравшим Cuir за большую ложку дегтя и каплю кастореума. Правда, деготь капризничает, появляется не на всех и не всегда. Cuir new очень-по-разному звучит не только на разных организмах, но и на различных участках одного и того же тела. Постарайтесь найти для нее самый теплый участок.